Не знаю, кто транскрибировал или «трансфонетизировал –трансогласовывал» немецкие слова и имена на русский, но тут возникает впечатление, что эти «переводчики» ни разу ни слышали, как звучат эти слова по-немецки.

Freud – звучит НЕ ФРЕЙД, а ФРОЙД!

Kreutzer – звучит НЕ КРЕЙЦЕР, а КРОЙЦЕР!

Goethe (на самом деле вместо «ое» фамилия пишется с «О умлаут», то есть звук «О» с двумя точками над ним для точной огласовки) и Heine.

В одной своей резвульке я предложил создать несколько алфавитов русского языка: Родной для «внутреннего» чисто русского употребления и «ЗАБУГОРНЫЕ» для правильного произношения иностранных букв, фонем которых в русском языке нет, в частности, «Н» – которая НЕ произносится как русская «Х» и поэтому слова искажаются в озвучивании и написании до неузнаваемости.

Типа «ГИШПАНСКИЙ», что означает испанский.

Или Гудзон, когда река называется в честь капитана, плававшего по ней «HUDSON”!

Перехожу к сонате.

(Кстати, скрипач Рудольф Кройцер, которому была она посвящена, ОТКАЗАЛСЯ её исполнять!)

Первая часть этой длиннющей и занудливой сонаты звучит очень агрессивно, прямо жестоко. Слышатся удары кнута, безжалостно стегающие по телу живого существа, по нервам, по душе…

Тут не фортепиано создаёт эти ассоциации, а только скрипка. Устройство фортепиано, в котором молоточки бьют по струнам деки, НЕ МОЖЕТ воспроизвести звуки нахлёстывания (аналогично клавесин и клавикорд, предшественники фортепиано, щипковые инструменты), а скрипке это удаётся с лёгкостью. Жестокие звуки, жестокий ритм этих нахлёстываний.

Вторая часть – размазывание консонантной каши по тарелке.

Третья – танцевальная, но и в ней тоже прослушиваются звукоподражание жестоким музыкальным фразам первой части.

НЕ НРАВИТСЯ МНЕ ВСЯ ЭТА СОНАТА!

Ещё меньше нравится идиотская повестюшка Л.Толстого с таким же названием.

Старый хрыч 59-62 года, простатник и импотент, вдруг возревновал свою тоже не слишком молодую жену, (45-48) Софию Андреевну Берз, которую он по своей скотской прихоти заставил рожать шестнадцать раз, к композитору Танееву!

Явные признаки старческого маразма, параноидально усиленные возрастной потерей «мужской» дееспособности.

Переживал бы, если уж так приспичило, тихо и без окололитературных истерик!

Нет, душонка не позволяла и, подобно Лоханкину, за много лет ДО появления этого «интеллектуала», Лев Николаевич тоже «страдал открыто, величаво, он хлестал своё горе чайными стаканами, он упивался им. Великая скорбь давала ему возможность лишний раз поразмыслить о значении русской интеллигенции, а равно о трагедии русского либерализма».

Ну, прямо точно: «графиня изменившимся лицом бежит пруду!»

Напоминать читателям, что я – не музыкант и не литератор, думаю, нет надобности…

7 IV 2026